Попади в переплет. Книги-игры.

 
Отравленный клинок критики

Господа, эту тему я открываю отдельно, хотя она очень перекликается с разговорами о кризисе жанра. В ней я помещаю замечательные произведения советских сатириков об авторах и их произведениях.

В. Ардов

"Об исторических романах"

Исторические романы у нас пишут среди прочих авторы трех весьма интересных категорий:
1) почвенники,
2) стилисты,
3) халтурщики.
Возьмем в качестве образца исторический факт, послуживший художнику Репину сюжетом для его знаменитой картины «Царь Иван Васильевич Грозный убивает своего сына – царевича Ивана»,- и посмотрим, что сделали бы с таким эпизодом автор-почвенник, автор-стилист и просто халтурщик.

1. ПОЧВЕHHИКИ

Авторы-почвенники (они же – кондовые, подоплечные, избяные, русопятые и проч. авторы) отличаются такою манерой письма, что их произведения не могут быть переведены ни на один язык мира – до того все это местно, туземно, подоплечно, русопятно. Hапример:

...Царь перстами пошарил в ендове: не отыщется ли еще кус рыбины? Hо пусто уж было: единый рассол взбаламучивал сосуд сей. Иоанн Васильевич отрыгнул зело громко. Сотворил крестное знамение на отверстых устах. Вдругорядь отрыгнул и постучал жезлом о пол, прикрытый ковром кызылбашским. – Почто Ивашко-сын не жалует ко мне? Кликнуть его!
В сенях дробно застучали каблуки кованые трех рынд. Пахнуло негоже: стало, кинувшись творить царский приказ, дверь открыли в собственный государев нужник, мимо коего ни пройти, ни выйти из хором...
Hе успел царь порядить осьмое рыгание – царевич тут как тут. Склонился в земном поклоне. – Здоров буди, сыне. По какой пригоде не видно тя, не слышно? – Батюшка-царь! Ханского посла угащивал, из Крымской орды прибывого. По твоему царскому велению. Только чудно зело... – Что ж тебе на смех сдалося? – У нехристя-то, царь-государь, башка стрижена. – Ан брита, царевич,- покачнул главою Иоанн Васильевич! – Стрижена, батюшка. – Hе удумывай! Отродясь у татар башки бриты. Еще как Казань брал, заприметил. – Ан стрижено! – Брито! – Стрижено! – Брито! – Стрижено, батюшка, стрижено!
Темная пучина гнева потопила разум царя, застила очи. Кровушка буйно прихлынула и к челу, и к вискам, и к потылице... Hе учуял царь, как подъял жезлие, как кинул в свою плоть: – Потчуйся, сукин сын!.. Брито!.. – Стри...- почал было царевич да и пал, аки колос созрелый от десницы косца.
А уж снова стучали коваными каблуками и рынды, и окольничие, и спальники, и стольники, и иные царского подворья людишки...
Царевич, как лебедь белая, плавал в своей крови...

2. СТИЛИСТЫ

Авторы-стилисты всех исторических лиц списывают с собственной прохладной персоны. Hапример:

...Встал рано: не спалось. Всю ночь в виске билась жилка. Губы шептали непонятное: «Стрижено – брито, стрижено – брито...»
Ходил по хоромам. У притолок низких забывал нагибаться. Шишку набил. Зван был лекарь-немец, клал примочку.
Рынды и стольники вскакивали при приближении царя. Забавляло это, но хотелось иного, терпкого.
Зашел в Грановитую палату. Посидел на троне. Примерился, как завтра будет принимать аглицкого посла. Улыбнулся – вспомнилось: бурчало в животе у кесарского легата на той неделе – во время представления же.
С трона слез. Вздохнул. Велел позвать сына – царевича Ивана.
Где-то за соборами – слышно было – заржала лошадь. Топали рынды, исполняя приказ, – вызывали царевича, гукали...
Выглянул в слюдяное оконце: перед дворцом дьяк, не торопясь, тыкал кулаком в рожу мужика. Примерил на киоте: удобно ли так бить, не лучше ли наотмашь?..
Сын вошел встревоженный, как всегда. Как у покойницы царицы – матери его – дергалось лицо – тик. А может, не тик, а – так. Со страху. – Где пропадаешь?
Царевич махнул длинным рукавом: – С татарином договор учиняли... – С бритым? – Он, батюшка, стриженый.
Улыбнулся сыновьей наивности: – Бритый татарин... – Стриженый.
Отвернулся от скуки. – Брито. – Стрижено. – Брито...
Вяло кинул жезл. Оглянулся нехотя: царевич на полу. Алое пятно. Почему? Пятно растет... – Вот она – та ночная жилка: «Стрижено – брито»...
Челядь прибывала. Зевнул. Ушел в терем к царице – к шестой жене...

3. ХАЛТУРЩИКИ

Автора-халтурщика отличает прекрасное знание материала и – красота литературного изложения.

...Царь Иван Васильевич выпил полный кафтан пенистого каравая, который ему привез один посол, который хотел получить товар, который царь продавал всегда сам во дворце, который стоял в Кремле, который уже тогда помещался там, на месте, на котором он стоит теперь. – Псст, человек! – крикнул царь. – Чего изволите, ваше благородие? – еще из хоромы спросила уборщица, которую царь вызвал из которой. – Меня кто-нибудь еще спрашивал? – Суворов дожидается, генерал. Потом Мамай заходил – хан, что ли... – Скажи, пускай завтра приходят. Скажи, царь на пленуме в боярской думе.
Пока уборщица топала, спотыкаясь о пищали, которые громко пищали от этих спотыкновений, царь взялся за трубку старинного резного телефона с двуглавым орлом на деревянном коробе. Он сказал в трубку: – Боярышня, дайте мне царевича Ивана. Спасибо. Ваня, – ты? Дуй ко мне! Живо!
Царевич, одетый в роскошный чепрак и такую же секиру, пришел сейчас же. – Привет, папочка. Я сейчас с индейским гостем сидел. Занятный такой индеец. Весь в перьях. Он мне подарил свои мокасины и четыре скальпа. Зовут его Монтигомо Ястребиный Коготь. – А с татарским послом виделся? – Это со стриженым? Будьте уверены. – Татарин – он бритый. – Стриженый. – Бритый!..
Царь Иван ударил жезлом царевича, который, падая, задел такой ящик, в котором ставят сразу несколько икон, которые изображают разных святых, которых церковь считает праведниками.
Тут прибежали царские стольники, спальники, рукомойники, подстаканники и набалдашники...

==============================

А. Зорич

"Трудный случай"

Изложенное ниже отнюдь не является выдумкой; в этих строках почти буквально передан эпизод, имевший место с месяц тому назад в одном специальном лечебном заведении Москвы.
Некий молодой советский писатель, полное собрание сочинений которого недавно выпущено Госиздатом, обратился за советом и с просьбой о помощи к видному столичному психиатру.
— Мое обращение покажется вам, вероятно, странным и необычным, профессор, — сказал он, — но не можете ли вы посредством гипноза повысить мою способность к письму?
— Простите, не понимаю.
— Я писатель. Но, видите ли, пишу я как-то механически, без подъема, что ли. Мы, конечно, подобно Анатолю Франсу, отрицаем вдохновенье. Существует только уменье приводить себя в рабочее состояние. Но вот это-то, понимаете, никак мне не удается. Сколько ни сижу, сколько ни пишу — не удается. Все дело ведь в том, как расставить слова. И вот, не расставляются, проклятые, как надо!
— Вы давно пишете?
— Три с половиной года.
— И много написали?
— Шесть томов, сорок два листа.
— Гм… порядочно.
— И все неудачно.
— Неудачно?
— Представьте.
— И все-таки продолжаете писать?
— Откровенно скажу как врачу: пережевываю старое!
Профессор подумал с минутку, побарабанил по столу пальцами и осторожно сказал:
— Так, может быть, вам лучше бросить? Счесть, так сказать, эксперимент неудавшимся?
— Но ведь я писатель.
— Что ж, иногда приходится менять профессию. К тому же это все-таки не то, что землемер или часовой мастер. К этому надо иметь особую способность, особый психический, интеллектуальный склад.
— Но меня печатали!
— И много?
— Все.
— И неудачное тоже?
— Тоже.
— И жеваное?
— И жеваное.
Профессор посмотрел в окно и в раздумье почесал переносицу.
— Видите ли, то уменье расставлять слова, о котором вы изволили сказать, иногда называется также талантом. Насколько я понимаю, вы хотите, стало быть, чтобы я внушил вам талант?
— Таланта не существует, профессор. Это отжившее слово.
— Ну, все равно. Уменье… Э-э… Как вы сказали?
— …расставлять слова.
— Предположим. Как же вы себе реально это представляете? Надо сказать, практическая медицина не знает таких прецедентов.
— А как вообще лечат гипнозом? Ну, я лягу на кушетку, вы проделаете надо мной пассы, или как уж там это полагается, и станете внушать: “С этих пор ты пишешь иначе, с этих пор ты правильно расставляешь слова, с этих пор…”
— Гм. По этой теории, под гипнозом можно обучить и строить железнодорожные мосты, например, и пломбировать зубы.
— Ах, доктор, это же совсем другое. Здесь ведь высшая сфера психики.
Профессор встал и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету.
— Послушайте, — сказал он вдруг, — а зачем, собственно, это вам нужно? Талант, то бишь… уменье расставлять слова? Ведь, вы говорите, вас и так печатают?
— Да, но ведь это не вечно! Откровенно скажу как врачу: я и сам считаю это недоразумением. В один прекрасный день кто-нибудь да увидит же, что и слова не так расставлены, да и все это вообще не то. Нет, уж вы не отказывайтесь, доктор. Я буду благодарным пациентом. Хе-хе… Вам будет посвящена первая же повесть, написанная после всех этих штучек…
— Штучек?
— Сеансов, я хотел сказать.
Профессор в упор посмотрел на него. Он не опустил честных, голубых, наивных глаз.
— Вот что, — после некоторой паузы сказал профессор. — Принесите мне что-нибудь из того, что у вас напечатано. К сожалению, нет, знаете ли, времени следить за беллетристикой. То да се…
— Я понимаю.
— Принесите и зайдите через недельку. Я ознакомлюсь, и тогда поговорим.
И писатель прислал пятый том своих сочинений, и зашел через неделю.
— Я прочел вашу книгу, — сказал профессор, — и отметил некоторые места. Например, вы пишете: “Смычка — так звали дочь старого политкаторжанина Еремина — блистала зубами, ослепительными, как янтарь”. А янтарь желтый. Значит, она блистала желтыми зубами?
— Ну, это поэтическая вольность.
— Ну, не знаю. Или вот: “Дом и мебель были в стиле боярина XVII века с витыми ножками”. У кого же витые ножки? У боярина, у дома или у мебели?
— Ну, профессор, это детали.
— Да, а вот еще: “Он постепенно вскрыл пинцетом выпершую кость”. Во-первых, костей не вскрывают, а во-вторых, пинцетом вообще нечего делать. Вы спутали пинцет с ланцетом. Потом вы пишете: “У мечети заржала кобылица, голубая лазурь которой сияла на солнце”. Как же это так — голубая кобылица?
— Мечеть, а не кобылица.
— А сказано — кобылица.
— Профессор, право же, все это частности, давайте ближе к делу.
— Извольте. Я уклоняюсь от… лечения.
— Почему?
— Случай слишком трудный.
— Вы считаете науку бессильной?
— Я считаю, что, поскольку существуют школы второй ступени, — внушать посредством гипноза, что корова не пишется через и с точкой, нет никакой надобности.
— Однако, доктор, я попросил бы вас выбирать выражения. У меня имя. Я сорок два листа написал.
Профессор вскочил вдруг и закричал, потрясая пятым томом сочинений клиента:
— Дрова пошли бы пилить! Арбузы на баржах грузить! Асфальт в котлах месить! Стыдитесь! Голубая кобылица! Янтарные зубы! Подъезжая к станции и высунувшись в окно… Учиться надо! Грамматике учиться, а не гипнозы выдумывать!..
…Одеваясь в передней, писатель бормотал обиженно, долго шаркая в полутьме ногами и никак не попадая в галоши:
— Раскричался, скажите пожалуйста! Дрова пилить! Асфальт мешать! Сам иди мешай, старая песочница! Назло тебе, дураку, еще сорок листов напишу. И напечатают! Ну пинцет, ну янтарные зубы, ну ошибся… Подумаешь, художественный театр!..

Хозяин подземелья

халтурщик улыбнул )

Отравленный клинок критики

В общем, да.

Но, брат Алекс, надо сказать, сказка ложь, да в ней намёк – добрым молодцам урок.

Если хочешь, я постараюсь найти и выложить сюда ещё и рассказ "Два Пушкина". О критическом анализе. Вообще, советские сатирические рассказы 1920-30-х годов очень и очень поучительны.

Хозяин подземелья

я не откажусь, но можно и просто ссылку.

Знаменитый приключенец

Тоже в тему о писателях и книгах. Пара цитат из "Башни Шутов" Сапковского, из главы о книгопечатаньи. :

— Воистину, — проговорил, помолчав, Самсон Медок своим мягким и спокойным голосом. — Я вижу это очами души моей. Массовое изготовление бумаг, густо покрытых литерами. Каждая бумага в сотнях, а когда-нибудь, как бы смешно это ни звучало, возможно, и в тысячах экземпляров. Все многократно размножено и широко доступно. Ложь, бредни, шельмовство, пасквили, доносы, черная пропаганда и убеждающая толпу демагогия. Любая подлость облагорожена. Любая низость — официальна. Любая ложь — правда. Любое свинство — достоинство. Любой зачуханный экстремизм — революция. Любой дешевый лозунг — мудрость. Любая дешевка — ценность. Любая глупость признана, любая дурь — увенчана короной. Ибо все это отпечатано. Изображено на бумаге, стало быть — имеет силу, стало быть — обязывает. Начать это будет легко, господин Гутенберг. И запустить в дело. А остановить?

— Наплевать на догмы, доктрины и реформы, — сказал он (Шарлей), — я утверждаю, что одно мне нравится, одна мысль радует меня сверх меры. Если ты, ваша милость, с помощью своего изобретения напечатаешь книг, то вдруг да люди начнут обучаться чтению, зная, что есть тексты, которые следует читать? Ведь не только спрос рождает предложение, но и vice versa. Ведь вначале было слово, in principio erat verbum. Разумеется, главным условием должно быть, чтобы слово, то есть книга, была дешевле если не талии игральных карт, то хотя бы бутылки водки, ибо сие есть проблема выбора.
Хозяин подземелья

Disel
имха к первой цитате: печатное слово обесценится, как обесценивается любое слово, не соответствующее истине.

Герой легенд

Алекс
Нужна лишь ловкость хитросплетения слов, и любой текст может показаться истиной.


_________________
Брату Леталю – пулю... эээ... медалю!
Меценат

Вот весьма неплохая книга про то, как писать сценарий.
Очень много подходит и для написания книг-игр. Рекомендую.

http://www.belousenko.com/books/art/chervinsky/chervinsky_scenario.htm


_________________
Ситуация воспринятая, как "Реальная" - становится реальной по своим Последствиям
Свободный искатель

Очень интересно. Таро, спасибо за ссылку, а Дизелу и Балатрону – за размещение рассказов.


_________________
Опаздывать - и то не успеваю (с) Эдуард Жидков

[img]http://www.plagiatnik.ru/niks.php?nik=САРТОРИУС[/img]PlagiatNIK.ru - Ник САРТОРИУС защищен.
Герой легенд

Balatron, а "Два Пушкина"-то где?)


_________________
Брату Леталю – пулю... эээ... медалю!